Движение СОПРОТИВЛЕНИЯ

Или почему я не принимаю путинской России

 

Что произошло с моей Россией? Где та Россия, которую я любил? Где Россия, которая когда-то была милосердной, терпимой и нравственно обеспокоенной страной? Где та Россия, которая была готова посмотреть на себя глазами П.Я. Чаадаева? Где Россия Льва Толстого и Федора Достоевского?  Где Россия, в которой Салтыков-Щедрин не считался русофобом, написав смешную до горьких слез «Историю города Глупова»? Где Россия, которая чествовала и принимала при дворе главу  чеченского ополчения Шамиля? Где Россия, в которой  бедный еврей Бейлис выиграл процесс с участием присяжных заседателей, процесс в котором его обвиняли в человеческих жертвоприношениях, но где это обвинение потерпело крах? Где Россия, в которой интеллигенция следила за каждым поворотом в деле Дрейфуса и вчитывалась в каждое слово Э.Золя? Где Россия, в которой  речи великих адвокатов слушались, публиковались и читались как бестселлеры? Где Россия, где понятие чести связывалось с автономной личностью и индивидуальным выбором, а не коллективом или группой?  Где Россия, в которой великий композитор Римский-Корсаков, профессор консерватории ходил вместе  со студентами протестовать против злоупотреблений властей? Где Россия, в которой простые американцы предпочитали оставлять свои банковские вклады, так как российские банки, наряду с германскими, были самыми надежными в мире? Где Россия, в которой меценаты могли вложить личные  деньги в гастрольную поездку гениального, и совсем  некоммерческого музыканта Скрябина, или в создание Музея изящных искусств? Эта Россия, конечно же, почти вся только в моем воображении, так как «совпадала» она с этим романтическим образом очень небольшой промежуток времени с последнего тридцатилетия 19-го по первое пятнадцатилетие 20-го века. Но все-таки совпадала, пусть и не совсем.

В какое же время мы живем сейчас? Мы живем в период, подобные которому  когда-то назывались «годами глухой реакции».  Мы живем в путинской России, которая сопоставима с Россией перво-николаевской, и о которой с ужасом когда-то писал Б.Окуджава в «Путешествии дилетантов».  Мы живем в стране, в которой опять актуально до болезненного гротеска звучат школьные строки Лермонтова: «Прощай немытая Россия, страна рабов, страна господ».

Несмотря на все относительные цивилизационные успехи, мы  живем в России, которая в некотором отношении намного хуже России 19 века,  и это «хуже» связано отнюдь не с материальными причинами. Мы живем в очередном российском средневековье. Все политические стороны современной России: и правящие партийцы, и  прирученная «умеренная» оппозиция, и оппозиция «несогласных» говорят о моральном кризисе,  о потере «морального свода», о гибели «системы ценностей». На самом деле проблема не в этом, совсем нет! «Системы ценностей», и очень жесткие встречаются у нас на каждом шагу.

Проблему иначе как «антропологической катастрофой», пользуясь термином Мамардашвили, не назвать. Речь идет не о «морали», а о самой структуре человека. Мы живем в России, где не осталось двух вещей,  лежащих в основании «естественной» человеческой личности, личности любой культуры, кроме «Нашей». Слово «естественный» я специально беру в кавычки, чтобы не забывать, что проблема человеческой естественности не проста.

Мы живем в стране, в которой почти не осталось в качестве нормальных и общераспространенных явлений:

·         первичного естественного человеческого достоинства 

·         первичной  естественной человеческой доброжелательности.

Мы живем в  стране, в которой большое и малое унижение стало привычкой.

В стране, в которой большинство молодого мужского, а постепенно и женского населения гордится своей жестокостью, своей агрессией, своей грубостью, своим шовинизмом.

Мы живем в России, где знаменитая оперная звезда покрывает с наслаждением старушку-костюмершу матом в стенах великого оперного театра, где оперный или театральный режиссер  унижает своих актеров непрерывной матерщиной, причем как на сцене, так и кулуарах.  

Мы живем в стране, в которой выдающийся альтист, еврей по происхождению, не стесняясь, агрессивно поддерживает бойню в Чечне.

Мы живем в России, в которой  великий виолончелист и общественный деятель с правозащитно-либерально-западным прошлым обнимался с деспотическим правителем и принимал от него госнаграды, а теперь торжественно похоронен присвоившей его  властью рядом с другим чиновничьим правителем.

Мы живем в России, в которой самой популярной радиостанцией стало радио «Шансон», где  непрерывно звучит уголовный фольклор, который ни в коем случае не следует смешивать с лагерными лирико-политическими песнями, а уж  тем более с традицией французских шансонье. Мы живем в стране, которая абсолютно отстает в своем экономическом развитии уже даже не от Европы, или Америки, а от Китая.

В стране, которая до сих не смогла сделать рубль международной валютой, но при этом строит из себя мировую державу, бряцая ядерными арсеналами и шантажируя Европу газом и нефтью.

Мы живем в постлагерной России. Мы живем в стране, в которой десятилетиями миллионы людей жили лагерной жизнью, и  где  «политические» уничтожались, а блатные поддерживались  системой. Блатное сознание побеждает, почти уже победило в нашей стране. И дело не в «криминале», и не в мате, которым пользовался для красного словца и Пушкин, а  в типе личностных взаимоотношений. Блатное сознание основано на унижении, узаконенном беззаконии, культе хитрости, подлости, издевательства, поддержке грубого, или изощренного насилия.  И наши так называемые «правоохранительные органы» и судебные учреждения пронизаны блатным сознанием и блатным лексиконом насквозь.

Очень интересен сам термин «правоохранительные органы». Это типичный советско-российский термин, в котором свернута ложь и косвенное издевательство над понятием. Право защищают правозащитники, если оно нарушается властью. Право не нуждается в охране, но только в защите. В охране нуждаются тюрьмы и некоторые другие учреждения и люди. Полиция в цивилизованных странах не охраняет право, полиция охраняет безопасность граждан. Наши органы охраняют тотально бесправное государство, нарушающее свою собственную Конституцию, и называют это «охраной права». Правильнее называть их в таком случае старым добрым термином царского времени – охранка. Но охранка была законопослушнее.

Скрытое и потому привычное  глумление над достоинством человека обнаруживается у нас в самых незначительных на первый взгляд вещах. Например, в распространенном сейчас обращении (в основном в магазинах и муниципальном транспорте): «мужчинааа!», или «женщинааа!». Или в тексте  московского метро, который слушают каждый день миллионы людей:  «будьте взаимно вежливы, уступайте места пассажирам с детьми и инвалидам». Этот текст, при всей своей кажущейся невинности, ничего кроме отторжения от вежливости породить не может. Во-первых, потому, что сформулирован он как воспитательская директива, а не как просьба, а во-вторых, из-за лживой  избыточности  слова «взаимно».  Доброжелательный человек вежлив, не ожидая взаимности. И если уж речь идет о вежливости, то форма  может быть только такая: «Пожалуйста, будьте вежливыми…», с оттенком извинения, что об этом вообще приходится  напоминать в метро. Но дело даже не в этом. Кто такие эти анонимные воспитатели, чтобы диктовать взрослым людям, какими им быть? Это начальники метрополитена? Даже нравственные лидеры не указывают тип поведения взрослым. Но наши власти считают это чем-то само собой разумеющимся.           

Современная ситуация в России, неуклонное сползание страны в новое средневековье имеет очевидные  исторические корни.  Это следствие структурной преемственности в государственной системе России.

Трагедия России, с моей точки зрения в том, что государственный чиновничий аппарат (при тихой или явной поддержке до сих пор не научившегося ничему большинства населения) пытается  жестко контролировать то, что контролировать и невозможно, и опасно для развития любой сверхсложной системы, так как лишает ее адаптивности. Эта структурная особенность России была фактически создана Петром I, укреплена Екатериной, гигантски расширена Николаем I, затем поддержана, в пику реформам отца, Александром III, сохранена преступно недальновидным Николаем II, и, наконец, приведена в свое "абсолютное" тотальное состояние Сталиным. Из-за этого в России сейчас почти никто просто не понимает, что происходит. А происходит, что и всегда происходило, по крайней мере последние 300 лет – неумолимое торжество и тихий упорный террор номенклатурной власти, наглое торжество чиновничьего государства. Наше государство никогда не было слабым, оно всегда было и остается чересчур сильным. Но большинство населения ошибочно уверено в обратном, и на этом спекулирует   и выигрывает современная чиновничья элита, да и любой средний чиновник.

Показательно и чрезвычайно важно, что на уровне обыденного мышления в России не различаются понятия государства и страны, государства и народа. На уровне ежедневного словоупотребления интересы и судьбы государства просто отождествляются с интересами народа. Это очередная трагическая ошибка, вбитая в сознание поколений сталинской и постсталинской пропагандой.

 На самом деле интересы государства как аппарата чиновников могут и часто ничего общего не имеют с интересами страны и народа. И чем более не имеют, тем более большинство уверено в обратном. И это не просто опасная уверенность - это катастрофа. Западная, а теперь уже и мировая цивилизация давно отдала себе отчет, что государство, это лишь необходимое зло, именно зло, постоянно по самой своей природе претендующее на неограниченную власть, и поэтому его необходимо всегда ставить под контроль суда и закона. Отношение гражданина и государства в цивилизованных странах в мирное время это отношения взаимные, по линии «взрослый-взрослый».

В России ситуация противоположная. Типичное отношение населения и государства в России - это отношения воспитателя и детского сада («будьте взаимно вежливы»), или деспотического отца и ребенка, или прапорщика и молодых солдат, то есть это «родительско-детские» отношения. Кроме того, к сожалению, большинство мужского населения России ведет себя как  двоечники, двоечники, уверенные в своей правоте и доказывающие и себе и окружающим свою "силу", и "крутизну". Это абсолютно не мужественная позиция. Катастрофическая нехватка и подмена мужественности разума и духа грубой силой в России на всех уровнях от Путина до прапорщика армии – вопиющий факт. При этом большинство уверены в своей мужественности и крутизне. Подобное сознание опасно и инфантильно. И оно в очередной раз убивает Россию. Говоря о двоечниках я имею ввиду в определенном смысле и самого себя, живущего в России. Но, когда ты отдаешь себе отчет в своем отставании, есть шанс перейти в категорию реально обучающихся.  

Вопреки почти полной немыслимости реально противостоять реставрации номенклатурной власти и, что гораздо опаснее, инфантильной ностальгии большинства искалеченных сталинизмом и постсталинизмом россиян по "сильному государству" необходимо все же этому всему противостоять, сопротивляться, утверждая и постоянно подчеркивая принципиальную абсурдность ситуации.          

НЕОБХОДИМО ДВИЖЕНИЕ СОПРОТИВЛЕНИЯ. Дело не только в том, что нарушаются и будут еще больше нарушены фундаментальные основания свободы, не только в том, что возникает угроза активно репрессивного режима, но в том, ЧТО ЭТИ МЕТОДЫ АБСОЛЮТНО БЕСПЕРСПЕКТИВНЫ ИМЕННО С ПРАКТИЧЕСКОЙ ТОЧКИ ЗРЕНИЯ. Централизованные, национализированные, контролируемые экономики - слабейшие и самые короткоживущие в мире, даже если у них есть период относительного успеха. Они абсолютно не в состоянии справится с элементарными экономическими проблемами мирного времени. То, что мы имеем сейчас в России – не следствие демократических реформ, это СЛЕДСТВИЕ КОЛОССАЛЬНОГО СКРЫТОГО ТОРМОЖЕНИЯ ЭТИХ РЕФОРМ СО СТОРОНЫ НОМЕНКЛАТУРНОГО АППАРАТА. Последний при этом весь неуспех реформ  сваливает именно на тех, кого этот аппарат тормозил, и весь народ с энтузиазмом приветствует эту подмену. Типичная, между прочим, для истории России ситуация.

Правозащитная и оппозиционная деятельность, движение сопротивления абсолютно необходимы не только с точки зрения гуманистических ценностей, а, кроме всего, ПРОСТО ИЗ ПРАГМАТИЧЕСКИХ СООБРАЖЕНИЙ. И теория, и реальная история демонстрирует жизнеспособность и длительную (а не кратковременную, как при Гитлере и Сталине) мощь последовательно либеральных с экономической точки зрения государств.  Поэтому ностальгия по "сильному" государству в России, ностальгия по национализации,  приводит к еще большему обнищанию страны и людей. Только свободный, обладающий реальной собственностью человек может себя прокормить. Только государство, контролируемое судом и законом длительно жизнеспособно. Но такое впечатление, что большинство моих соотечественников охвачено бессознательным стремлением к инфантильно-неуспешному существованию, хотя позитивные примеры общечеловеческого опыта общедоступны и очевидны.

Поймем же, наконец, что государство - не ценность, а только необходимое зло. Ценность – свобода, жизнь, работа и творчество человека. Ради этих вещей можно пожертвовать иногда  сиюминутной личной защищенностью. Пожертвовать во имя возможного создания долговременной и цивилизованной, а не кратковременной и полусредневековой псевдозащищенности. Это значит, что идея Сопротивления, Несогласия и Борьбы, идея бескровной революции в России не является ни неприемлемой, ни абсурдной.

Характеризуется российский инфантилизм  в том числе и тем, что причины бед выносятся всегда вовне себя. Эта неспособность России обернуться на себя, ужаснуться самой себе, осудить себя и повзрослеть, ставит нашу страну в безысходную ситуацию, ситуацию, в которой будут еще и еще гибнуть люди, в том числе в бессмысленных войнах. Одним из авторов таких войн является президент Путин… Горлум, одевший на палец Кольцо Всевластия.    

Риторическая традиция в России, повторю свою мысль, акцентированная сталинским, а теперь, к несчастью для будущих поколений, и путинским режимом, привела к отождествлению в умах большинства сограждан самой  России и российского государства. Поэтому так легко спекулировать на понятии "интересы государства". Для российского сознания (конечно, помня об условности такого рода обобщений) выражение «интересы государства» почти сразу ассоциируется с интересами гражданина и с интересами России. Но интересы гражданина и страны часто ничего общего не имеют с интересами государства как аппарата власти. Более того — гражданин, это тот, кто имеет возможность подчинить интересы государства своим интересам.  Именно для этого создаются законодательные нормы, благодаря которым отслеживается и контролируется само государство, а не только его граждане. Государство как государственный аппарат, а ничем иным оно и не является, не безгрешно, наоборот оно более чем грешно, и оно есть такой же субъект права перед лицом свободного суда, как и любой гражданин. Поэтому пока в России нет свободного независимого от власти суда, пока невозможно подать в суд на Российское государство и выиграть этот суд, будущее живущих в этой стране людей под угрозой.

Именно поэтому я примыкаю к Сопротивлению, к движению «несогласных». Именно поэтому я считаю, что все те, кто сопротивляется тени всевластия, ложащейся сейчас на Россию, могут быть, пусть временно, в одной связке. Именно поэтому талантливый прозаик и поэт Эдуард Лимонов, чьи политические взгляды в целом кажутся мне абсолютно неприемлемыми, а иногда возмутительными, вызывает у меня уважение и желание сотрудничать, когда, получив тюремный опыт, говорит сейчас  о соблюдении законности и конституции. В данный исторический момент в России Сопротивление ценно само по себе, так как большинство граждан страны, к несчастью, отказалось от него. Большинство принимает от власти все и готово эту власть поддерживать в любых ее как тихих, так и откровенных беззакониях.

Теперь необходимо сказать о проблемах «нравственности»,  «морали» и «духовности» в России вообще, и о проблемах соотношения российского коммунизма и российского православия в частности. В отношении к этим понятиям и явлениям проявляется трагическая неспособность большинства интеллектуальной и творческой  части россиян продумать и прочувствовать эти проблемы бескомпромиссно и до конца. Необходимо отдать себе, наконец, полный отчет, что православие и русский коммунизм сталинского типа не являются теми абсолютными нравственными и историческими  противоположностями, которыми их многие хотят представить. И совершенно не случайно современные российские коммунисты (я имею в виду лидеров и членов КПРФ, а не перекрасившихся «бывших») прекрасно себя чувствуют в церковных стенах и легко используют православную риторику.

Но ситуация в целом гораздо сложнее и, прежде всего, необходимо продумать разницу между коммунизмом Ленина и сталинским коммунизмом, затем функциональное сходство между сталинским коммунизмом и современным православием, и наконец, все же, то различие между ними в истории России, которое парадоксальным образом свидетельствует не в пользу современного русского православия.

Ленин был агрессивен, безжалостен и нагл, но есть один нюанс: он был западник и ненавидел российское тотально-чиновничье государство и преемственность этого самого отвратительного в истории типа власти. Этим сказано все. Он ненавидел ту самую Россию, которую ненавидели декабристы,  Лермонтов, Салтыков-Щедрин, А.К.Толстой и многие рядом с ними.  Он хотел уничтожить кондовую медленную и замкнутую Россию, ту самую Россию, которая теперь, благодаря Сталину, Брежневу, Ельцину и Путину торжествует свой  реванш, только уже без тех выдающихся качеств и постоянного стремления к развитию в сторону мировой цивилизации и общечеловеческих ценностей, которые были у России до Первой мировой войны. Ленин был жесток, он был человек лишенный совести, он совершил переворот, который нельзя и преступно было совершать, но он был быстр и сразу после Гражданской войны сообразил, что без  этапа реального капитализма Россия и его партия обречена. Он ввел НЭП «всерьез и надолго». НЭП, по сути, это современный китайский вариант развития. Дэн Сяо Пин отказался от сталинизма Мао, и, сознательно, или нет, совершил экономический переворот в Китае, опираясь на Нэп Ленина, что и сделало сейчас Китай одним из экономических чудес. И так же,  как в современном Китае, экономика, в том числе международное положение рубля, благосостояние, международное признание, стали стремительно развиваться в нэповской России.

Сталин же отнюдь не был западником, он был византийским деспотом, он совершил убийство «китайского» экономического варианта в России и осуществил  реставрацию государственного аппаратно-номенклатурного колосса на глиняных ногах, реставрацию, подобную той, которую в более скромном географическом масштабе совершил в наше время Путин.

Но теперь эта реставрация носит не амбициозно-всемирный характер, как у Сталина и у всех после него советских правителей, а характер глубоко провинциальный. И теперь становится ясно парадоксальное преимущество советской номенклатурной системы перед номенклатурной системой Путина. И преимущество это ментального, а не материального характера. Марксизм, даже искаженный ленинско-сталинской риторикой, был чисто европейским и потому мировым философским и социально-политическим явлением. Пока мы были «марксистами», как бы мы не относились к Марксу, мы были европейцами и участвовали во всемирно-историческом процессе, причем участвовали в роли авангарда исторического развития, даже если эта роль была мнимая и опасная.

Но борьба с коммунизмом во всем мире это была борьба с равным противником. Мы с отвращением учили научный коммунизм и политэкономию, но при этом постоянно слышали такие имена как Платон, Декарт, Кант, Гегель и другие равновеликие имена крупнейших представителей  общечеловеческой мысли. Мы знали, что какими бы политизированными и истеричными не были комментарии Ленина к Гегелю, это были комментарии человека, читавшего Гегеля со страстью на языке оригинала. Благодаря ненавидимым нами диалектическому и историческому материализму, мы, часто помимо нашей воли, были все же внутренне втянуты в обсуждение общечеловеческих исторических и научно-философских судеб. И вот марксизм в России рухнул. О том, что произойдет  в этом случае говорил мне еще в середине 70-х годов мой старый учитель: «вот увидишь, как только упадет коммунизм на его место тут же станет православие». Речь идет именно о том же самом месте. В 1917 рухнуло православие, и эту пустоту заполнил коммунизм, в 1990 рухнул коммунизм, и эту пустоту опять заняло православие.

Только теперь это стало другое православие, православие, долгое время находившееся в тесном контакте с советской властью. Теперь православие отчетливо поняло, что настал его час, что теперь его власть будет расширяться и что опять есть шанс стать государственной религией, и оно этот шанс не упустит.  И самое главное, что это постсоветское православие во много раз менее просвещенное явление, чем православие царской России.  Оно стало гораздо более консервативным, провинциальным, националистическим, узким, закрытым, и, главное, агрессивным и готовым поддерживать государственную агрессию. При этом колоссальное количество людей, почувствовав себя без опоры ринулись в церковь, не пережив христианство, как общечеловеческую весть с общечеловеческой историей и проблемами, каким христианство и является как по замыслу, так и по роли. За исключением странного «русского христианства». Каким-то совершенно непонятным образом религия, обращенная к человеку как таковому, на русской почве стало религией «славянской», обращенной к «русским», к  «патриотам», к националистам, что является элементарным противоречием самому замыслу христианства. Из экстремальной религии спасения и религии радикальных вопросов о  жизни и смерти, религии, в которой человек ставится постоянно в кипящую точку проблем, христианство превращается в тяжелую опору примитивной морали и ханжества, опору элементарной нетерпимости, способствует страху и глухоте.   

На этом фоне классический коммунизм (я не имею в виду жалкий кастрированный и трусливый полуправославный коммунизм лидеров КПРФ), коммунизм с  его претензиями быть венцом общечеловеческой истории, с его вниманием к мировой философии, мировой истории и мировой экономике странным для меня - убежденного антикоммуниста - образом предпочтительнее псевдохристианского националистического государственного православия, которое  теперь с такой спокойной уверенностью  чувствует себя  в путинской России. С моей точки зрения современное русское православие безнравственно в самом серьезном смысле слова, и его роль в истории современной России это роль сотрудничества с возрастающим всевластием путинского корпоративно-чиновничьего государства.

Все это, вся это картина тяжелого сползания России в  провинциальное средневековье и беззаконие вызывает желание сопротивляться.  Именно это естественное желание лежит в основе движения «несогласных», движения российского Сопротивления, и именно это естественное стремление объединяет в одной связке людей и партии, которые в нормальной демократической ситуации никогда бы не были вместе. Эта ситуация является своеобразной уменьшенной копией ситуации советского времени, когда люди совершенно разных взглядов чувствовали себя принадлежащими к одному классу: классу тех кого давит советский Левиафан. Теперь вновь мы готовы себя ощутить теми, кто противостоит самому отвратительному из человеческих зол: наглому всевластию и беззаконию государственных функционеров. Поэтому так естественно рождение и развитие нового «революционного движения» в России – движения Сопротивления. И оно обязано быть. Даже если оно обречено.        

 

М.А.Аркадьев

 

М.Аркадьев

О ЛЮБВИ, СВОБОДЕ, ЭТИКЕ И АНТИХРИСТИАНСТВЕ

(Эссе)

Разве любые окрашенные нежностью, доверием, дружбой, желанием (не запятнанным властью и страхом) отношения, в том числе свободно-сексуальные - не разновидность любви? Как возможно извращение в любви?

Я определяю извращение, как желание, искалеченное страхом (чаще всего страхом, спровоцированным в детстве) и превращенное из желания взаимного наслаждения в желание унижать. Само же по себе желание, либидо - чисто, целомудренно, оно природный дар и наш возможный дар другому человеку и людям вообще.

Обычно понятия "бесстыдно" и "целомудренно" противопоставляются. Для меня только то бесстыдно, что целомудренно и наоборот. Целомудрие не знает стыда, как не знали его Адам и Ева "до яблока".

Но, в отличие от православного, католического, и прочего классического христианства, я не считаю таким образом понятое грехопадение (то есть непослушание и обретение знания о разнице между Добром и Злом) реальным грехопадением. Человек не выбирал это знание (вопреки Ветхому завету), оно принадлежит человеку просто потому, что у него есть речь и сознание, которое со-знает, то есть раз-личает.

Другими словами, Адам и Ева до ослушания и вкушения плода были не людьми, а в момент вкушения от Древа просто ими стали, родились, как люди, обладающие речью и сознанием. Это интересный и двойственный момент в библейской антропологии. Иудейско-христианская традиция (к которой я полностью принадлежу, но уже не так зависим) приписывает человеку вину за то, за что он заведомо НЕ может нести вины: за то, что он вообще человек, а не кто-то другой (и отсюда весь драматизм взаимоотношений библейского и христианского человека с Богом).

Но реально мы не знаем людей, которые не обладали бы сознанием и речью, то есть способностью раз-личать. Реальные Маугли (то есть не киплинговские), людьми не становились, оставались животными (хотя это не упрек). Мы не виноваты, что мы люди! И, следовательно, не лежит на нас первородный грех! Но в древней категории греха бессознательно зашифрована способность человека быть просто человеком, а, следовательно, злоупотреблять своей свободой. Но это злоупотребление вовсе не является непослушанием Богу!

Злоупотребление свободой - это нарушение свободы другого человека.
Поэтому мораль, ставящая человека в положение вины перед Богом, то есть "космической", первородной, метафизической вины - такая мораль в основе своей безнравственна. И в той мере, в какой христианство придерживается такой морали - оно безнравственно, так как такая мораль всегда может приводить и приводит к злоупотреблению властью над телом и душой другого человека, что мы и видим в реальной истории христианства, в том числе в истории христианских семей, не только государств. То есть в христианскую мораль, как в систему явно выраженных запретов и ценностей, не встроен механизм, процедура, которая не позволила бы кому бы-то ни было злоупотребить этой системой ценностей, какой бы высокой она не казалась. Такой системой запретов (заповедей) и ценностей всегда можно злоупотребить, чем человек с удовольствием занимался, занимается и будет заниматься.

И крайне показательно, что единственная подлинно этическая заповедь не включена ни в ветхозаветный, ни в новозаветный канон: НЕ УНИЖАЙ. Эта заповедь сильнее и этически важнее заповеди «не убий», не говоря уж о «не прелюбодействуй». Поэтому давно необходимо открыто обсуждать проблемы цивилизованной несексисткой полигамии. Иначе адюльтер и профессиональная проституция обречены оставаться вечными тенями моногамной морали.
Ведь нравственность - это забота о том, чтобы не нарушить, по возможности, свободу другого, и она (в отличие от морали) связана с постоянным выбором. То есть нравственность не вертикальна и не статична, как мораль, а горизонтальна и динамична, что хорошо понимал Бердяев. Но вряд ли Бердяев был готов выдвинуть такой нравственный тезис: делай все, что угодно, если ты не нарушаешь подобную же свободу того, кто рядом с тобой. Присмотревшись, мы обнаруживаем, что такой максимой злоупотребить невозможно, так как она сама себя корректирует, строится как форма взаимодействия, а не как моральная догма.

Но что делать, если ты очень ХОЧЕШЬ нарушить свободу другого? Никто не может этому желанию помешать. Но как-то регулировать может - и это правовая система либерального государства. Почему именно либерального? Потому, что только в основу всей сложной системы либерального права положена вышеупомянутая максима "Делай все, что угодно, если ты не нарушаешь свободу того, кто рядом с тобой". И она, в свою очередь, выражена в фундаментальном, только по видимости чисто правовом, но, по сути ЕДИНСТВЕННЫМ собственно НРАВСТВЕННОМ принципе (это значит, что было бы желательно его превратить из внешнего во внутренний), принципе ПРЕЗУМПЦИИ НЕВИНОВНОСТИ.

Очень многим хотелось бы мыслить этот принцип, как только внешний, чисто юридический. Но в том-то и дело, что если мы ищем глубинные основания ПОСТХРИСТИАНСКОЙ НРАВСТВЕННОСТИ, мы вынуждены воспринять презумпцию невиновности, то есть утверждение, что человек невиновен, пока не доказана в строгой судебной процедуре его виновность (и то этот результат может быть поставлен всегда под сомнение) как ВНУТРЕННИЙ РЕГУЛЯТИВ НАШЕЙ НРАВСТВЕННОЙ ЖИЗНИ ПО ОТНОШЕНИЮ К ДРУГИМ ЛЮДЯМ. Важнейший же вопрос о совести, то есть о проблеме ТВОЕЙ собственной вины перед лицом своего внутреннего суда, должен, вероятно, (если здесь вообще применима риторика долженствования) регулироваться максимой ненарушения свободы другого, со всеми непростыми смыслами понятия "другой". А взаимосвязь этой максимы и презумпции невиновности, надеюсь, не нуждается в особом доказательстве. Или нуждается? Тогда покажите, почему эта взаимосвязь не очевидна.

Мои темы свободы и мое постхристианство, конечно же, одновременно постницшеанские. Но именно - пост. Критика Ницше христианства кажется мне сейчас довольно наивной, да и казалась всегда, так как великого Фридриха я стал читать внимательно несколько позднее, чем стал христианином, более или менее осведомленным в деталях догматического и мистического богословия. Думаю, что мои антихристианские аргументы более точны, чем у Ницше. Мой путь к теме свободы был связан с собственным экзистенциальным и религиозным опытом, глубинным диалогом и тяжелым внутренним спором с православием, и, с христианством в целом. Этот спор, между прочим, по определению, перманентен.

Я имел евхаристический, и, если бы это не звучало нескромно, я бы сказал - мистический опыт (что, впрочем, не только не противоречит одно другому, а просто эквивалентно). Опыт внутренней молитвы мне и сейчас чрезвычайно близок, не смотря на мое последовательное антихристианство. И я считаю, что здесь работает боровская логика дополнительности. То есть я хотел бы радикально пересмотреть представление о целостности личности. Целостность строится с моей точки зрения как дополнительная структура, а не как синтезируемая, то есть как внутренний ансамбль противоположных, но дополнительных личностей, но об этом - отдельный разговор.

Не случайно уже абсолютно больной Ницше свои последние письма подписывал "Распятый", на что обратил внимание Т.Манн в своих статьях о Ницше и Гете, сравнивая «нехристианское христианство» Гете и «христианское антихристианство» Ницше. Я предполагаю, более того выдвигаю радикальный тезис, что подлинность христианского опыта в наше время может быть выражена только в умном (включая старинные коннотации этого слова, как в "умной молитве") антихристианстве.

Беспочвенность и ускользание
 или "что такое философия" (2)

Для многих фундаментальное вопрошание есть только вход в философию (как у Декарта, или Шеллинга), а для меня целиком вся философия, а то, что в абсолютном большинстве философских текстов дело обстоит скорее ближе к первому представлению, свидетельствует для меня просто о том, насколько сильна в человеке ностальгия по целостности. Я сам охвачен этой ностальгией чрезвычайно, но считаю, что способы ее удовлетворения не должны называться философией. (А способов этих множество: от самых возвышенных, до самых низких. Но все это способы удовлетворить фундаментальную ностальгию, «замазать» онтологическую трещину и абсурдность человеческого бытия. На здоровье! - я сам этим занимаюсь в искусстве. Но это именно искусство, о нем нужно говорить отдельно).

Философия в моем понимании это деятельность по различению, разборке фундаментальных обобщений. Философия в традиционном понимании, это деятельность в поисках синтеза, в поисках фундаментальных обобщений. Но главное - прояснять и удерживать различия. И для меня крайне важны фундаментальные обобщения, но я вижу их в особой "топологии". Для меня обще то, что различает.

Скажем единство философской деятельности с тех пор, как мы можем говорить о философии, единство всех философов в некоей «надвременной Академии» заключается именно в деятельности по различению, а не синтезу. Философы образуют «надвременное» братство именно потому, что все занимались фундаментальным вопрошанием, из-умлением. Это их объединяет - сама структура возможности вопроса, которая для меня имеет структуру вопросительности, бинарности, антиномичности, автонимности самой речи, самого языка. Для меня философская работа есть деятельность рассудка.
Для меня философ тот, кто стоит в точке вопрошания, и наблюдает, отслеживает как в нем самом, или в другом человеке, другом философе, происходит «склонение» в ту, или иную сторону. [I]Склонение из точки[/I] перманентного вопрошания. А философ по призванию никуда не склоняется, он последовательно вопрошает, методически сомневается, знает о незнании, и в этом его мудрость, его фило-софия.

Тенденция представлять философию как знание - вполне респектабельна и обременена традицией. Но это все-таки только тенденция. От того, что распространенное понимание вопроса «Что такое философия» опирается на традицию, идущую от Парменида, не значит, что нельзя подвергнуть сомнению тот онтологический поворот, который обычно мыслится, как собственно философский. Этот поворот - просто привычка! Привычка считать, что философия начинается там, где мысль "заряжается" и начинает светиться Бытием.

Вся великая и упоительная онтологическая философская традиция, собственно говоря, вся Философия от Парменида до Хайдеггера включительно, это ОДНОВРЕМЕННО РОЖДЕНИЕ ФИЛОСОФИИ И УБИЙСТВО ЕЕ (или, по Камю - философское самоубийство). Причем совершается оно из самых насущных экзистенциальных потребностей. В том числе - из любви к ИСКУССТВУ, к созданию ПРОИЗВЕДЕНИЙ, то есть из МИФОТВОРЧЕСКОЙ ПОТРЕБНОСТИ. И это - НЕФИЛОСОФСКАЯ ПОТРЕБНОСТЬ. Хотя без нее не могла бы существовать вся мировая философия. Просто пришло время отдать себе в этом отчет, вот и все.
Философская потребность - потребность в разделении, РАЗРЯЖЕНИИ, в том числе мысли от бытия.
Философствование - это умножение различий и избегание тождества. Искусство же v это использование различий для создания тождества - ПРОИЗВЕДЕНИЯ.

Я это говорю к тому, чтобы подумать на тему, так ли уж безупречна привычная интуиция того "Что такое философия". Нет, она НЕБЕЗУПРЕЧНА, хоть и весьма солидна. А философ не должен взыскать солидности, да и говорить, что он ищет Истину, тоже как-то тяжеловесно. То есть, да конечно, ищет, но лучше об этом помалкивать, так как только мы начинаем писать Истину с большой буквы, происходит ее (само) убийство. Правда, в королевской мантии и с короной на голове, но это только подчеркивает пышность похорон. Более того, я хочу всерьез обсудить тему философии как ИНСТРУМЕНТА.

Философия с прагматической точки зрения - тема не новая. Я себе мыслю философию (вернее философствование) именно с некоторым, и, может быть сильным прагматическим оттенком.
Философствование имеет этическую направленность - свободу. А то, что традиционно называется философией, это, конечно, нечто очень любимое многими и многими поколениями. Но все же это уже скорее - ИСКУССТВО создания текстов окрашенных темами, заданными Парменидом, Платоном, Аристотелем, Декартом, Кантом, Гегелем, Хайдеггером и прочими любимыми нами авторами. Но они авторы! Писатели, пишущие на те темы, которые традиционно считаются философскими. Это относится и к самой для меня «философской» линии в классической философии, трансцендентальной, тематизирующей «Я» и сознание. Но и то и другое - только гипостазированные слов речи.

Философское, трансцендентальное «Я» (это особенно заметно у Фихте и раннего Шеллинга) - это убийство подвижности шифтера (местоимения). Это попытка лишить его способности быть передаваемым в диалоге от лица к лицу и постоянно, тем самым, менять референта. То есть это очередная попытка остановить время и историчность человеческой речи. Вот и все. Можно продолжать мыслить философию в том же классическом духе, но крайне важно ОДНОВРЕМЕННО удерживать и этот, деконструирующий взгляд. Это очень полезно. Опять прагматический нюанс.

Я не считаю, что философия есть наука. Вернее, если выразится осторожнее - не считаю тезис о том, что философия - наука, или должна быть ей, очевидным. Более того - с моей точки зрения попытки превратить философию в науку имеет своей конечной целью - уничтожение философии (в моем понимании).

Существуют некоторые признаки, по которым наука (в западноевропейском понимании начиная с 17 века) отличима от не-науки. Но, предполагаю, что существуют разные мнения уже по вопросу – «что такое наука». Не говоря уж, о том «что такое философия». Пока обсуждение этих вопросов не начнется - надеяться на содержательность разговора не приходится. Философия и наука - деятельности во многом схожие, но цели, по крайней мере, явные (не скрытые) у них разные. Наука явным (эксплицитным, выраженным в ее основных процедурах) направлена на нечто, что мыслится как объект исследования, то есть на нечто, отдельное от экзистенции. Даже, если при этом объективируется сама экзистенция. Философия же необъектно направлена на саму экзистенцию, вернее она есть ее постоянная актуализация, РАБОТА по ПОСТОЯННОЙ АКУТАЛИЗАЦИИ ЭКЗИСТЕНЦИАЛЬНОЙ СТРУКТУРЫ ЧЕЛОВЕКА.

То есть, для меня философия это деятельность по преобразованию человека из инерционного и стремящегося к закрытым формам мысли существа, в существо открытое, вопрошающее, сомневающееся, сострадающее и именно поэтому способное к солидарному (а не коммунальному) существованию.
Деятельность эта никогда не прекращается, и не может прекратиться, так как инерционность так же природна человеку (то есть, я, полагаю, и мне тоже), как и многие другие "замечательные" качества. То есть философская деятельность по своей структуре экзистенциальна, инструментальна и фундаментально этически (но не морально!) заряжена.

Попытка превратить философию в нечто иное тоже имеет этические корни. И их можно прояснить.
Другими словами я вижу философию как УНИКАЛЬНУЮ деятельность, чьей целью является удержание человека в человеческом состоянии, то есть состоянии РАДИКАЛЬНОЙ АКТИВИЗАЦИИ ЧЕЛОВЕЧНОСТИ. А для этого необходимо постоянное СВЕРХУСИЛИЕ как вопрошающего разума, так и нравственного чувства, то есть, с моей точки зрения, чувства сострадания, то есть способности чувствовать унижение и душевную боль ДРУГОГО, как свою. Другими словами этическое в моем понимании - это не отношения вертикальные, но отношения горизонтальные.

Акцент в философии я делаю именно на моменте деструктивном, отрицательном - моменте демифологизирущем, освобождающим мышление от «идолов», лежанок и костылей, то есть не проясненных посылок и постулатов, или, как для меня иногда предпочтительнее называть – «мифов».
Именно этот момент сократического философствования я подчеркиваю и выделяю, а не момент поиска истин и вторичных мифов, пусть даже хорошо аргументированных, что так часто заметно у Платона.
(Я его за это не осуждал бы, если бы не его рецепты в «Государстве»).

В этом смысле для меня майевтика - не родовспоможение истины, а родовспоможение личной свободы.

Сознание обладает ДИСГАРМОНИРУЮЩЕЙ функцией. А именно: ОНО ПОСТОЯННО СТАВИТ ВАС В ПОЛОЖЕНИЕ ВНЕШНЕЕ ПО ОТНОШЕНИЮ К ТОЙ ЦЕЛОСТНОСТИ, КОТОРУЮ ВЫ ОБРЕТАЕТЕ НА ПУТЯХ ПОЗНАНИЯ. Она, эта формальная способность ВЫРЫВАЕТ ЧЕЛОВЕКА ИЗ ЛЮБОЙ ЦЕЛОСТНОСТИ. НЕ ДАЕТ ЧЕЛОВЕКУ ОТОЖДЕСТВИТЬ СЕБЯ И СВОЕ МЫШЛЕНИЕ С ИСТИНОЙ. Другими словами – «зеркало в зеркале», то есть уходящее в бесконечность самоотражение не дает возможности человеку, ЧТОБЫ ОН НЕ ДЕЛАЛ, БЫТЬ УВЕРЕННЫМ В ИСТИНЕ.

Именно поэтому человек считает эту способность ВРЕДНОЙ. Она вредна для тех, кто ищет спокойствия и почвы под ногами. Эта способность - источник вечного беспокойства человека. И ФИЛОСОФ, С МОЕЙ ТОЧКИ ЗРЕНИЯ, КОТОРУЮ Я УЖЕ ТАК ЧАСТО ВЫСКАЗЫВАЛ, ЧТО ВСЕМ НАДОЕЛ - ТОТ, КТО АКТУАЛИЗИРУЕТ ЭТО БЕСПОКОЙСТВО. А НЕ ТОТ, КТО ПЫТАЕТСЯ ОБРЕСТИ ВТОРИЧНО ПОЧВУ ПОД НОГАМИ.
Кстати, эта особенность человеческого сознания, не психологична, а вполне трансцендентальна, и осуществляется НЕЗАВИСИМО от того, осознает данный конкретный человек это сам или нет. Потому что эту операцию он совершает КАЖДЫЙ РАЗ, КОГДА УПОТРЕБЛЯЕТ ЛИЧНОЕ МЕСТОИМЕНИЕ "Я" ИЛИ ТАКИЕ УКАЗАТЕЛИ КАК «ЗДЕСЬ» И «ТЕПЕРЬ». А делает он это спонтанно, автоматически в процессе любого разговора, в том числе с самим собой.

«Деструктивная» («негативная») и «конструктивная» («позитивная») составляющие в платоническом Сократе находятся в архетипических, фундаментальных для человека вообще, и для философии в частности, отношениях. Я просто называю «негативную» составляющую собственно философской, динамической составляющей Философии, а позитивную-мифологизирующей, или поэтизирующей. Сюда относятся и научные притязания философии, так как наука делается наукой, с ее специфической методологией, и философия нужна здесь опять же только в своей динамически-критической функции.

Я полагаю также, что никто не может запретить мне считать сократическую майевтику родовспоможением не истины, а свободы, вопреки интерпретации Платона. Свободы от идолов разума.
Кстати, в своем отрицательном отношении к Сократу, к его негативности Ницше был вполне последователен в своей ностальгии (ведь он не мог простить Сократу именно недостаточную ностальгичность) и развил блестящую вторичную мифологию сверхчеловека и вечного возвращения. То есть заменил более грубые с его точки зрения идолы, на более утонченные. С моей же точки зрения негативно-критическая функция философии постепенно освобождается от необходимости соседствовать в философских текстах с позитивной функцией.

Так как все более становиться ясным, что именно негативная функция позитивна в полной мере.
Именно она не дает человеку успокоится на видимости истины, именно она показывает постоянно неуловимость абсолютности и невозможность «встроить» (как выражается А. Ахутин) абсолютность непосредственно в мир. И эта негативность философии представляется мне вообще самым позитивным, что дано человеку как мыслящему существу, так как, очищая человека (при его желании, конечно, и личном усилии) от «костылей», оставляет человека наедине с самим собой, каков он есть, а не каким он хотел бы, или должен был бы быть.

Кроме того, что философия несет критическую функцию, необходимую для построения науки, единственной формы фальсифицируемого, то есть до конца честного и неабсолютного знания, она несет и нравственную функцию - очищения человека от идолов догматической морали. В том числе выраженной в предельной формуле «Если Бога нет, то все позволено». Бессмысленно противопоставлять свободной способности человека творить зло, то есть совершать насилие и унижение, тезис об абсолютной «вертикальной» ответственности, именно потому, что последняя всегда с легкостью может быть подвержена как утверждению, так и отрицанию.

Более того, этой максиме можно противопоставить прямо противоположную: «Если Бог есть, то все позволено». История человека отлично демонстрирует, как опора на понятие и реальность Абсолюта, позволяла совершать любое насилие, так как давала фундамент и оправдание для осуществления действий. Эту проблему хорошо чувствовал именно Достоевский, который в сне Версилова поставил мысленный эксперимент о возможности существования этического мира без предположения об Абсолютной «вертикальной» ответственности, а только исходя из ответственности «горизонтальной», связанной с онтологическим одиночеством человечества. Достоевский прямо выдвигает гипотезу о возможности этического поведения, основанного только на сострадании, без предположения о Бытии Абсолюта.

Проблема может быть сформулирована и так - понятием Абсолюта и Бога можно злоупотреблять для оправдания своих действий и снятия с себя ответственности. Можно ли предложить систему понятий и ментальных процедур, которыми злоупотребить невозможно или очень трудно? Мне представляется, что трудно злоупотребить динамической философской позицией, так как она не дает возможности опереться на высшие основания того или иного действия. Она оставляет человека наедине с самим собой и со своей ответственностью, если, конечно, у него достаточно воображения, чтобы чувствовать боль и унижение другого.

В философии негативность-это и есть фундаментальная позитивность. Все же остальные формы позитивности тем самым лишаются элементов «встроенной» абсолютности, и сохраняют должную для честного знания релятивность. И именно философская негативность есть рациональная форма толерантности и способности к диалогу. Есть и внерациональные формы толерантности, строящиеся на способности сострадания, чуткости к чужому унижению, если хотите - любви (не путать с властью, которая так часто любит представлять себя любовью). Платоническое же представление о Благе артикулировано вполне отчетливо и увенчивается «Государством». Так что Благо Платона несет на себе вполне проясненную и артикулированную тенденцию «прафашизма», сознательного, вспомните про Сиракузы (и «Сиракузы» Хайдеггера). «Прафашизм» - понятие того же уровня, что и платоническое Благо. Таково это Благо и такова мощеная дорога в ад.

Я надеюсь, понятно, куда я клоню - негативность есть единственное и позитивное поле философии. Все другие "позитивности" экстерриториальны для философии в узком смысле (в том, о котором я постоянно твержу), и характерны для исторической Философии в широком смысле. Мой замысел - радикализовать эти отношения двух функций и оставить «позитивную» функцию для тех, кто свое письменное или устное творчество хочет назвать философией, хотя на самом деле это вполне почтенные формы беллетристики, поэтизации, мифологизации. ФИЛОСОФИЯ НЕ ЕСТЬ МЕСТО (ТОПОС) АБСОЛЮТНОЙ (ЫХ) ИСТИН(Ы,) пусть даже в форме языка как Дома бытия (Хайдеггер).

ФИЛОСОФИЯ ЕСТЬ МЕСТО (ТОПОС) РЕЛЯТИВИЗАЦИИ ЛЮБЫХ АБСОЛЮТОВ. И ЭТО ПОЗИТИВНО В СВОЕЙ НЕГАТИВНОСТИ. ФИЛОСОФИЯ ПРОЯВЛЯЕТ, АКТУАЛИЗИРУЕТ САМУ ФУНДАМЕНТАЛЬНУЮ БЕЗДОМНОСТЬ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО БЫТИЯ. ЗАСТАВЛЯЕТ ПОМНИТЬ, КТО ЖЕ ЧЕЛОВЕК ЕСТЬ НА САМОМ ДЕЛЕ.

Свобода же от идолов разума представляется мне единственным последовательным путем к тому, чтобы оставить человека наедине со своей способностью, или НЕспособностью сострадать чужой боли и унижению. И не говорите мне об истине - нет истины, кроме «таблицы умножения» (в «широком», конечно, смысле), и той, которая нам дается в сострадании. Но эта последняя истина не нуждается в рациональных, или догматических подпорках. Способность к состраданию или есть, или нет. Уж у кого как сердце устроено, не так ли? Зато не на кого свалить - за все отвечаешь сам. Мне представляется, что здесь соединяются в одной точке и проблема свободы, и проблема блага, проблемы знания, проблемы веры, сознания, языка.

Я не придаю ничему статус "абсолютной" истинности, хотя само по себе это утверждение только кажется понятным, или однозначным. Предположим, что мы понимаем, о чем речь.

Сострадание не есть опора и основание философии, оно есть просто качество, которое есть, или нет (со всеми, разумеется, промежуточными вариантами). Причем "есть" не в абсолютном смысле, а в том условном смысле, который мы только и можем себе позволить, говоря о реальности.

Так вот сострадание и любовь, не очень хороши для того, чтобы служить подпорками, так как, кроме всего прочего, у нас нет гарантии, что они (я имею ввиду наши собственные чувства) всегда под рукой. Дело не в этом, дело в том, что не на что и не на кого свалить ответственность. В решении любых вопросов - онтологических, этических и прочих. В этом и есть майевтическая функция философии - перенос ответственности «извне» «вовнутрь». Я отдаю себе отчет в неоднозначности этих понятий. И отдаю отчет в труднодостижимости честной позиции такого рода.

«Моральная» направленность моего философствования объясняется тем, что все другие способы отношения с «бытием» заняты другими видами деятельности. В области научной деятельности меня вполне устраивает современная хорошо выверенная и вполне самокритичная методология (хотя она и не одна, но всех их объединяет достаточно последовательный критицизм). Я не вижу особой философской территории, кроме той, одновременно и этической и критической, о которой я говорю.
Все предложения другого рода оказываются мифологизированием, более или менее тонким, более, или менее удачным. Подчеркиваю - я не против такой деятельности, я даже готов называть ее Философией в широком смысле слова.

Но это не мешает мне считать собственно философским, специфическим, отличным от других видов деятельности то, что я называю философией в узком смысле слова - негативную (она же позитивная) деятельность по РАЗ-ЛИЧЕНИЮ, РАС-ТОЖДЕСТВЛЕНИЮ ВСЕГО ТОГО, ЧТО КАЖЕТСЯ НАМ ТОЖДЕСТВЕННЫМ. Это и есть демифологизирующая функция философии, деидеологизирующая, деонтологизирующая и т.д.
Основания считать это скорее позитивной деятельностью я уже приводил.

Конечно, в абсолютном смысле нельзя нам выскочить из мифа. Кроме всего прочего и потому, что миф по др.гречески, если не ошибаюсь, просто - речь, рассказ. Но мы можем "выскакивать" из него периодически путем деятельности по РАЗ-ЛИЧЕНИЮ. Эта деятельность есть просто тематизация и радикализация "автоматической" рефлексивности самой речи. Сам речь, наша бытовая речь, устроена рефлексивно, хотя нужно дополнительное рефлексивное усилие, чтобы эту фундаментальную рефлексивность речи деавтоматизировать, отрефлектировать и заставить работать. То есть уже речь есть ВОЗМОЖНОСТЬ БЕСКОНЕЧНОЙ РЕФЛЕКСИИ. Философ как бы радикально активизирует эту возможность.
Вот и все. МОЖНО ЧТО УГОДНО ПРОДОЛЖАТЬ ДЕЛАТЬ С МИФОМ (И ВНУТРИ НЕГО), ТО ЕСТЬ С РЕЧЬЮ, ЛОГИКОЙ, НАУКОЙ, ИСКУССТВОМ И Т.Д. ПРОСТО НЕОБХОДИМО НЕ ЗАБЫВАТЬ ВРЕМЯ ОТ ВРЕМЕНИ АКТИВИЗИРОВАТЬ БЕСКОНЕЧНУЮ РЕФЛЕКСИВНОСТЬ. ЭТО ПОЛЕЗНО.

ФИЛОСОФИЯ, КАК И ПОЭЗИЯ, ЕСТЬ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ ПО ДЕАВТОМАТИЗАЦИИ ЯЗЫКА.

Но поэзия, деавтоматизируя язык, «отождествляет» его структуры и образы, создавая новые «реальности». Философия, деавтоматизируя язык, различает отождествленное, усложняя возможность мифу (то есть в определенном смысле - поэзии) стать руководством к действию, то есть к теоретически или как угодно иначе оправданному насилию. Насилие может быть «оправдано» только «прагматически». Но философия существует для других целей.

М. Аркадьев

Беспочвенность и ускользание
или
"что такое философия?" (1)

Философия, с моей точки зрения, не способ построения или объяснения мира, и тем более не форма знания. Религиозная мысль, например, должна быть достаточно мужественной, чтобы признавать бессмысленность любых аргументов в пользу Бытия Божия, кроме глубочайшей экзистенциальной потребности человека. Потребности в чем? В гармонизации драмы своего Бытия в Мире. Для гармонизации того, что можно было бы назвать "фундаментальным диссонансом". Этот диссонанс можно описывать как "греховность" человека, и это вполне корректно, если не вкладывать в это понятие морализирующий смысл.

Функция же философии - прямо противоположна религиозной. Эта функция не в гармонизации диссонанса, а в его максимальном развертывании, описании и осознании. В том числе и потому, что только осознание всей разветвленной реальности и неустранимости этого диссонанса может привести к постановке проблемы если не его разрешения, то способов его вынести. Поэтому философия, прежде всего вопросительна. А вопросительность человеческого бытия с трудом выносится самим человеком, как в себе, так и в других. Поэтому "эффект Сократа", в смысле "цикуты" в той, или иной форме, неизбежен для любого философствующего, то есть радикально вопрошающего.

Философия - это систематичность вопроса, а не системность ответа.

А ведь так хочется ответов, просто позарез! Поэтому человек так легко режет в себе, и в других тонкую ниточку вопроса, ради твердой почвы ответа. Беда заключается в том, что сам язык, наша речь устроена вопросительно. Поэтому для тех, кто хочет, во что бы то ни стало, окончательных и бесспорных ответов, самое главное это вовремя проконтролировать речь - свою, или чужую. Свобода слова, которая всегда свобода внутренней "диалогичности" речи (хотя бы потому, что одной из языковых универсалий является противопоставление личных местоимений) с такой же легкостью уничтожается в себе, как и в других. Стоять в точке вопроса - тяжкое бремя, и несут ее единицы.
Однако достоинство человека в способности вынести пронзительность Вопроса, хотя скатывание в надежную область ответов вполне понятна и простительна. Но философ тот, кто сам себе не прощает эту уступку, тем не менее, прощая ее в других.

Но не тем, кто уже решился вести философский разговор. Если разговор такой начат, и осознается разговаривающими как именно философский, надо всегда помнить, что он так же опасен, как восхождение на Эверест. Не хочешь - не поднимайся, но уж если пошел, то непреодоленный страх еще более опасен. Опасен для того, ради чего начато восхождение - для философского вопрошания. Для всего же остального опасно именно последнее.

Напоминаю строчку из Гельдерлина, которая, с моей точки зрения, очень тонко выражает мудрость философствования: "Где опасность, там и спасение". НО ИМЕННО - ТАМ, В ТОЙ САМОЙ ТОЧКЕ ОПАСНОСТИ, А НЕ РЯДОМ! ТАМ ГДЕ СИЯЕТ ОБНАЖЕННЫЙ КЛИНОК ВОПРОСА, НЕ ОСТАВЛЯЮЩИЙ ВОЗМОЖНОСТИ ДАВАТЬ ОКОНЧАТЕЛЬНЫЕ И ЯСНЫЕ ОТВЕТЫ И, тем самым, ОБНАЖАТЬ КЛИНКИ ДРУГОГО РОДА. В этом достоинство философии - в мужестве радикального вопорощания. Не могу не вспомнить Гете: "Тот, кто действует, всегда лишен совести, лишь мыслящий наделен ею". Спешу оговориться, что как действующий, так и мыслящий - это функции, а не личности. В личности же эти функции всегда, так или иначе, пересекаются.

Философия, может дать, конечно, ответы, но такие, которые предполагают неизбежность вопросов, причем вопросов фундаментальных. При внимательном анализе становится ясным, что философия, дающая ОКОНЧАТЕЛЬНЫЕ ответы - это просто субститут религии. И в этом смысле религия оказывается честнее своего субститута.

Честность же философствования, как мне кажется, в открытости вопрошания - в "знании о незнании" Сократа, в "ученом незнании" Кузанского, в фундаментальном сомнении Декарта, в антиномиях Канта, в "беспочвенности" Шестова, в "ужасе"(die Angst) встречи с Ничто Хайдеггера, в деконструкции Деррида и т.д. Причем цель и любовь - "фило" здесь - не получение ответов, а именно стояние, вернее, пронзительная попытка у-стояния в точке вопроса, которая и есть мета-физическая точка, точка транс-ценденции. Здесь встреча с трансцендентным, будь то Мир или Божество (Gottheit Майстера Экхарта, которое он отважно противопоставлял личному Богу, за что, судя по всему, и поплатился в Авиньоне) является тем, чем и может только являться - абсолютным прощанием и неуловимостью.

Для меня религиозный ответ на фундаментальные вопросы не является приемлемым по многим причинам. И, прежде всего, вследствие самой претензии на окончательный ответ. Но при этом я считаю религию честнее в этом отношении той "философии", которая заимствует у религии эту претензию.
Честнее, потому что не называет свою веру знанием, что с таким удовольствием делает "философия".

Для меня философствование не есть средство и путь к окончательным ответам, будь то в религиозной, научной, или любой другой форме. Я считаю подлинным, захватывающим и самой трудным именно зависание над бездной вопросительности, которую я считаю структурой самого человеческого бытия. Все попытки уйти от вопросительности человеческого существования, вопросительности, связанной просто с наличием языка и сознания, я считаю бегством. Другое дело, что это бегство чаще всего простительно, так как вынести пронизывающий холод вершин вопрошания трудно и страшно.
И холод этих вершин выдерживают только философы по призванию. И философы эти не создают систем знания, а честно показывают «систематичность» и логику самой неизбежности вопроса. Кстати, только под таким углом понятые системы Шеллинга, Гегеля, Соловьева приобретают собственно философский статус. В противном случае они просто, как я уже говорил, субститут религии. И особенно тогда, когда оперируют категорией знания. Я ничего, кстати, не имею против этой категории, если мы сохраняем при этом условность, вероятностность и относительность этого понятия.

С моей точки зрения, все понятия в философии совершенно не готовы, и существуют для того, чтобы постоянно их как бы деструктурировать, лишать определенности, но таким образом, чтобы эта неопределенность была полностью проговорена, и тем самым высветлена, прояснена «определена». И радикальный вопрос в философии не средство, а цель. Именно он имеет смысл, а не то, что вопрос это "так себе" - а смысл - это - "да"! Я пытаюсь свою точку зрения на философствование описать как такое радикальное вопрошание, которое стремится к тотальной демифологизации. При этом миф, будучи выгнан в дверь, все равно ведь пролезет в окно, но само это «окно» должно быть таким, чтобы миф был абсолютно виден, проявлен, осознан именно как миф.

Философия, как любовь к мудрости не является никаким другим знанием, кроме как знанием о незнании, и это самое трудное знание, и его культивирование не так просто.

Философия не есть тотальное знание, она скорее, просто деятельность по активизации рефлексии. А рефлексивность есть одно из фундаментальных свойств языка. ПАРАДОКСАЛЬНЫМ ОБРАЗОМ ФИЛОСОФИЯ ОКАЗЫВАЕТСЯ ЧАСТЬЮ, А НЕ ЦЕЛЫМ, В ОТЛИЧИЕ ОТ ТОГО, ЧТО ОНА ПРИВЫКЛА О СЕБЕ ДУМАТЬ.

Эта частичность философии именно парадоксальна. Так как может быть вписана в систему, отдающую себе отчет в вероятностности своих постулатов. А само осознание вероятности такого рода - философское дело. И это рефлексивный парадокс, парадокс автореферентности философской мысли, парадокс неустранимый и плодотворный.

Моя «философская инициация» началась именно с того, что я пытался подвергнуть анализу саму возможность знания, в его противоположности, или, правильнее, РАЗЛИЧИИ, с понятием веры. И инициализирующим шоком для меня была формулировка того, что, по сути логической, фундаментальной разницы между верой и знанием не существует. Что я имею в виду? Образцом знания является знание научное. Полагаю, что мы согласимся на этом тезисе. (Если нет, предлагайте свои, и аргументируйте - почему).

Пока я начну с обсуждения предположения о знании, КАК НАУЧНОМ (В ОСНОВНОМ) ФЕНОМЕНЕ. А в науке образцом знания, о котором я бы хотел говорить, является физика. Математика (чистая) — вещь совершенно особенная, и споры о статусе математического знания давно ведутся внутри самой математики. Впрочем, как всем известно, аналогичные дискуссии велись в эпоху бури и натиска квантовой теории в 20-30 годах. Актуальность этих проблем для философов и для мыслящих физиков не остыла, как мне кажется, до сих пор. Но не будем пока о парадоксах квантовой теории, а обратимся просто к тому, как функционирует то, что нерефлективно называется знанием в физике.
(Кстати, хочу обратить внимание, что категорию знания часто употребляют именно нерефлективно, так, как будто ее смысл очевиден. Но именно потому, что это одна из базовых категорий, она требует постоянной и фундаментальной критики).

Знание в физике складывается примерно таким образом - есть эксперимент и теория. Именно эксперимент чаще всего нерефлективно относится по ведомству «реальности». И это почти правильно, если не учитывать некоторые тонкие моменты, когда, по словам Эйнштейна, сказанным им Гейзенбергу во время обсуждения физического статуса треков в камере Вильсона: «только теория определяет, что мы, собственно, наблюдаем». Но предположим, что мы понимаем, что именно мы наблюдаем в эксперименте (хотя само по себе такое предположение не вполне критично). Тогда положительный результат эксперимента, скажем Майкельсона-Морли, или, скажем, любой эксперимент с ускорителем на обнаружение элементарных частиц, считается значимым, если он ПОВТОРЕН некоторое количество раз. Принципиальный вопрос: какое количество раз? Какое именно количество положительных экспериментальных результатов достаточно, чтобы сначала небольшое сообщество физиков, а затем все более и более широкое, приняло этот результат в качестве ФАКТА? Ведь совершенно очевидно, что любое, повторю - любое количество положительных результатов не снимает вероятности того, что следующий эксперимент даст отрицательный результат.

Другими словами, о знании можно сказать, что, скорее всего, оно носит вероятностный характер, и, что крайне важно, характер интерсубъективный. То, что нерефлективно называется знанием, оказывается родом ИНТЕРСУБЪЕКТИВНОЙ ВЕРЫ. И это нормально и честно. Единственное, что отличает научную позицию от религиозной, заключается в том, что наука, как некая система, причем помимо субъективных устремлений конкретных ученых (которые могут думать как им угодно) вырабатывает свой инструментарий для постоянной критики своих результатов и своих базовых понятий. Если что-то и берется в науке на веру, то в виде осознанных предположений, которые могут быть в любой момент пересмотрены. В отличие от религиозных догматов, которые в качестве таковых по определению не подлежат критике. Именно поэтому критика догматов бесполезна, с богословской точки зрения, так как они с самого начала мыслятся как иррациональный и парадоксальный, даже абсурдный, если вспомнить псевдо-Тертуллиана, предмет осознанной веры.

Труднее дело обстоит с аргументом Декарта. Его тезис, что мы можем сомневаться во всем, кроме как в самом факте сомнения, один из самых убедительных в истории знания. Но тут в дело вступает очень тонкая аргументация, в частности аргументация онтологических и не онтологических предположений. Я полагаю, что необязательно придавать сомнению абсолютный онтологический статус, для того, чтобы, пережив шок аннигиляции мира, тут же начинать строить этот мир на базе достоверности cogito. Но, по крайней мере, это достойный предмет для обсуждения, и он самим Декартом осознан как таковой. Кстати, это единственный известный мне пример знания, которое можно почти без поправок, называть этим именем, и то - обратите внимание на субъективный и интерсубъективный характер cogito.

Вот, собственно и все, что нам остается. Все остальное - еще более не очевидно и подлежит методическому сомнению. Методическому, подчеркиваю, а не хаотическому. Именно хаотическое сомнение приводит к замене одной дурной веры на другую. Хотя, наверное, лучше хаотическое сомнение, чем методический догматизм. Но и это спорный тезис. Так как в самой методичности есть дисциплина мысли, которая, при честности мыслящего, может (хоть это и мало вероятно) привести к фундаментальному сомнению, то есть к философскому состоянию.

Теперь о мифе. Миф, при попытке дать ему строгое определение, это просто любое предложение, или слово, в основном имя (нарицательное, или собственное), используемое так, как будто оно полностью тождественно некоторой реальности. Подчеркиваю - полностью. То есть предложение, или слово, используемое нерефлективно. Типичный образец мифологизации - полное отождествление имени с его носителем. Скажем, отождествление Имени Бога и Бога. Как это было, например, но отнюдь не только, в древнеиудейской традиции, где Имя Божие было полностью табуировано (за исключением, если не ошибаюсь, одного раза в году и только для жрецов Храма).

Имя вообще парадоксальная вещь - оно ведь создается для того, чтобы различать людей. Тогда, в принципе, каждый человек должен был бы носить свое имя, которое бы никогда не повторялось. Но реально мы пользуемся именами, которые может носить любой другой человек. Как это возможно? Для чего? Вероятно, для того, чтобы различать имя и его носителя. Обратите внимание, что если первая функция имени, первый уровень различения (людей между собой) осознается очень хорошо, то второй (всего лишь только второй) уровень, уже почти не осознается.

Действительно, осознать, что повторяемость имен вещь принципиальная, так как она необходима, чтобы различать имя и его носителя, гораздо труднее и сама эта мысль кажется несколько неожиданной и нетривиальной. Повторюсь: собственное имя автореферентно, то есть это не столько средство для различения носителей, сколько способ различения самого имени и его носителя. Попытка же полностью отождествить имя и его носителя - древнейший и почтенный способ мифологизации. Я предлагаю специальный термин для этого процесса - сингуляризация, сведение в одно. Другими словами миф - это сингуляризация, то есть такое отождествление имени и денотата, которое забывает, вернее, хочет забыть о моменте их различия. Вообще борьба с различием, забвение различия - фундаментальный инструмент преодоления первичного диссонанса, то есть переживаемой человеком вырванности из тождества.

Мое настаивание на вопросительности - это мое нежелание уходить от различия. И только тот ответ мне представляется приемлемым, который СОЗНАТЕЛЬНО, а не потому, что это и так неизбежно, оставляет возможность дальнейшего различения, то есть дальнейшего вопроса. Именно поэтому я убежден, необходимо всегда различать понятие «реальность», то есть имя, и саму реальность. Но тогда «сама реальность» оказывается не тождественной никакому имени, в том числе и имени «сама реальность».

Таким образом, мы попадаем в ситуацию бесконечного ускользания реальности от имени. Это как раз та ситуация, как мне кажется, которую хотел описать Кант, различая «вещь-саму по себе» (или «вещь-в-себе») и явление, феномен, то есть то, что мы принимаем, как могущее быть совпавшим с нашим возможным описанием. Поэтому, когда я говорю о чем-то «миф», я имею в виду такое употребление понятий, имен, предложений, когда предполагается их очевидность и тождественность с чем-то, с некоей истиной, реальностью и так далее. Для философского употребления понятий характерно удержание в памяти того фундаментального различия, которое порождает вопросительность по отношению ко всему, что мы сознаем, познаем, видим, ощущаем. Вопросительность, различительность не какую-то там вообще, а совершенно определенную - вопросительность самой истины, самого бытия, самого нашего существования. В том числе и вопросительность и неготовость, РАЗЛИЧИЕ смыслов внутри всех тех понятий и самих понятий, которые я сейчас употребил.

Когда мы заглядываем в бездну небытия, мы одновременно заглядываем в бездну Бытия. И этот парадокс неустраним. Для меня, в моей юности основным философским вопросом был следующий: "Как можно помыслить бытие чего бы то ни было, без равновеликой возможности помыслить его небытие, И НАОБОРОТ?".

Удерживаться в точке вопроса надо не потому, чтобы устоять перед бессмыслицей, а потому, что это единственный способ избежать постоянной потребности человека к отождествлению своей речи и некоей реальности. Реальность же не нуждается в таком отождествлении. Реальность вполне хорошо себя чувствует в качестве перманентно ускользающей. Более того, наша настоящая ориентация в реальности нуждается в этом постоянном ускользании, в критическом к себе отношении. Иначе мы просто перестанем по настоящему ориентироваться в новом пространстве, а будем просто ходить по протоптанным тропам. Но протоптанная тропа это ведь не то, что нужно философу?

Любое научное исследование НИКОГДА не исходит из предположения, что реальность сама себя демонстрирует. Даже аристотелевская наука не исходила из такого предположения. Но развитие науки, начавшееся с Галилея, именно как бы "отвернулось от реальности", отвернулось в методическом смысле. Галилей предположил, что реальность сама себя не демонстрирует, и ввел процедуру идеального мысленного эксперимента. На всякий случай напомню, что для введения понятий движения, инерции, трения, принципа относительности (напомню, что первая классическая формулировка этого принципа принадлежит Галилею) ему пришлось ввести в обиход представление об идеальной поверхности, НЕСУЩЕСТВУЮЩЕЙ В ПРИРОДЕ. С точки зрения предшествующего подхода это было демонстративное «отворачивание от реальности».

Другими словами, чтобы «заставить» реальность говорить, надо дать ей возможность ускользнуть. И для этого Галилею пришлось совершить сугубо философский акт - подвергнуть фундаментальному вопрошанию и сомнению тезис о том, что «реальность сама себя показывает». Нет, НЕ ПОКАЗЫВАЕТ. И именно это осознание, и именно это различение, именно этот момент ускользания есть ФИЛОСОФСКИЙ МОМЕНТ и ФИЛОСОФСКОЕ ДЕЛО. Все, что делал дальше Галилей, я имею в виду создание теории движения, уравнение сложения скоростей, и пр. - дело уже не философское, а собственно научное.

Здесь радикальное различение функций ФИЛОСОФИИ И НАУКИ. Аналогичные процессы происходили и происходят каждый раз, когда наука совершает преобразование самой себя. Тогда наука просто ВЫНУЖДЕНА совершать философские акты. Так произошло в момент создания специальной и общей теории относительности, так происходило, когда создавалась квантовая теория. Каждый раз в этих случаях ученым ПРИХОДИЛОСЬ (иногда против воли) совершать философскую работу, «отворачиваться от реальности», именно для того, чтобы перестать относиться к реальности, как к тому что «само себя показывает». Особенно ярко это проявило себя в парадоксах квантовой теории. Именно для этого Н.Бору понадобился принцип дополнительности. И этот принцип основан был на прискорбном факте, который сам Бор долго отказывался принять, но, в конце концов, был вынужден, факте, что микромир сам себя НЕ показывает, он принципиально ненагляден.

Теория микромира, со всем первичным математическим аппаратом, включая соотношение неопределенностей Гейзенберга, уравнение Шредингера и т.д. смогла быть построена только тогда, когда ученые осознали, что эта реальность ускользает. Причем ускользает не в том смысле, что: "вот мы ее сейчас схватим за хвост, это вопрос времени, ничего, никуда не денется, не ускользнет!". А в том смысле, что сама природа "объективной" РЕАЛЬНОСТИ физического микромира - в перманентном ускользании. И вся квантовая теория, включая все, что из нее следует, например возможность нашего электронного философствования, есть теория фундаментально ускользающей реальности.

Другими словами само утверждение, что «реальность сама себя показывает» есть как раз классическая мифологизация, причем старая, как мир. Мифологизация, строящаяся на механизме полного отождествления высказывания и предмета высказывания. Это не значит, что она плоха. Если очень хочется - мифологизируй на здоровье. Просто, если интересует философское дело, приходится себе самому подробно объяснить взаимодействие мифа о реальности, и самой реальности, в саму сущность которой входит ускользание.

Кстати, это утверждение имеет и правовой аспект. Ни один цивилизованный суд, подчеркиваю - цивилизованный, а не то, что под судом именуется сейчас в России, никогда не исходит из предположения, что реальность сама себя показывает. ТАКОЕ УТВЕРЖДЕНИЕ В СУДЕ ЕСТЬ ФУНДАМЕНТАЛЬНОЕ НАРУШЕНИЕ ПРАВА КАК ТАКОВОГО. Именно поэтому введены все тонкие и тончайшие процедуры (именно из-за этой тонкости так недолюбливают адвокатов те, кто уверен, что с реальностью, а следовательно с правом, никаких проблем нет) отслеживания сомнений в реальности. Процедуры эти строятся на предположении, что настоящая ориентация в реальности возможно только при установке не ее принципиальное, подчеркиваю - ПОСТОЯННОЕ И ПРИНЦИПИАЛЬНОЕ ускользание. Ни одно свидетельское показание в суде, никакая прямая улика не принимается судом в качестве ОКОНЧАТЕЛЬНОГО, не могущего быть в принципе подвергнутого сомнению и опровержению. Именно для этого введена процедура суда присяжных. Присяжные, а, следовательно, и суд вообще - никогда не отвечают на вопрос о РЕАЛЬНОСТИ. С точки зрения права это было бы фундаментальным нарушением.

Присяжные, а, следовательно, и суд отвечают только на вопрос «виновен, или «невиновен». А этот вопрос не имеет прямого отношения к реальности происходящего. Почему окончательный вопрос в суде формулируется только так, а не иначе? Потому что именно в юриспруденции хорошо осознан факт, что любая реальность может не совпасть с самой убедительной системой ее описания. Этот факт осознан потому, что в основе права лежит ПРЕЗУМПЦИЯ НЕВИНОВНОСТИ, то есть принцип "не навреди". Поэтому к фундаментальным правовым принципам, нарушение которого есть нарушение права как такового, относится принцип «любое сомнение трактуется в пользу обвиняемого».

В России историческая трагедия есть перманентный способ существования именно потому, что соблюдение этих принципов всегда целенаправленно нарушалось для того, чтобы Власть была неконтролируема.

Отношение к реальности, как к тому, что «само себя показывает» (в форме ли картезианской очевидности, в форме ли феноменологической гуссерлианской, или в форме «непотаенности» Хайдеггера, или в форме школьной "объективной реальности" - все это уважаемые мной точки зрения, можно привести сколько угодно примеров), есть трудно уловимое нарушение самого ПРАВОВОГО ПРИНЦИПА ОТНОШЕНИЯ К РЕАЛЬНОСТИ. В этом отношении я (отнюдь не только я) нахожусь в ситуации постоянной полемики с указанными моментами в текстах философов.

Философствование, это - если угодно - перманентный правовой процесс с постоянным обсуждением сомнений в пользу «обвиняемого» - реальности. Еще и еще раз подчеркну - ОБСУЖДЕНИЕ СОМНЕНИЙ. Таким образом «обвиняемый» - реальность, имеет всегда возможность быть оправданным - ТО ЕСТЬ УСКОЛЬЗНУТЬ. ТАКОВО ФУНДАМЕНТАЛЬНОЕ ПРАВО РЕАЛЬНОСТИ. И ЭТО ПРАВО ОТНОСИТСЯ К СТРУКТУРЕ САМОЙ РЕАЛЬНОСТИ. С моей точки зрения это просто честность, радикальная честность мысли, но и не только мысли, но и души, способной к состраданию и исходящей из этического принципа «НЕ НАВРЕДИ». Здесь, в точке «презумпции невиновности» эпистемология, право и этика совпадают до неразличимости.

Естественно, порицаем мы насилие не как философы, а как живые, страдающие и сострадающие люди. Философия вряд ли должна заниматься порицанием или оправданием. Она должна, с моей точки зрения, прояснять попытки «сбежать от абсурда», как сказал бы Камю, или фундаментального диссонанса и лингвистической катастрофы, как пытаюсь формулировать я. Вслед за Камю я называю эти попытки «философским самоубийством», то есть попытками уйти в целостность, синтез, что эквивалентно попытке избежать страдания посредством самоубийства. Но самоубийство в этом отношении честнее в своем радикализме и свободе. О фундаментальной "логической" роли смерти я более подробно говорю в «Лингвистической катастрофе». Речь идет не об оценке, заметьте, а о структурном анализе, своего рода философском психоанализе. Что, впрочем, после Сартра, никого не должно смущать. Хотя я вовсе не солидаризируюсь с Сартром в конкретных результатах анализа.

Так вот, я противник теоретического снятия и синтеза. Уж лучше реальное самоубийство! Теоретическое неосознанное, "вытесненное самоубийство" противоречит моим представлениям о самой функции философии, о чем я неоднократно уже говорил. Вернее «синтез» для меня если и возможен, то только в форме дополнительности, то есть в форме абсолютно исключающей синтез и снятие противоположных понятий в более высоком по уровню понятии. Я восхищаюсь Гегелем, но в некоторых вопросах стою на стороне Киркегора. И не потому, что мне нужен противник, а потому, что я считаю такое употребление философии, парадигматическим выражением которого является и Платон и Гегель - злоупотреблением философией и попыткой быть субститутом религии. Еще и еще раз подчеркну - проблемы именно в этом - в понимании того «Что такое философия» и того, каким же она делом занимается.